Исторический рассказ

                Я глубоко вдыхаю, на секунду зажмуриваюсь, будто это спасет меня от предстоящего пробуждения, и открываю глаза. За окном зима, а потому утром царит непроглядная мгла, чему я безумно рад: яркий свет не самый лучший друг в такую рань. Сажусь на кровати и оглядываю свою комнату, наслаждаясь тишиной. Мне отведен угол в простой коммуналке, и совсем скоро остальные жильцы проснутся. Снова брань, ругань из-за плиты. Все, как всегда.

                На спинке стула, придвинутого к столу, висят выглаженные вещи. Надо не забыть поблагодарить соседку, ибо вчера я провалился в сон сразу по приходу домой. Не всем так повезло с соседями, я вам скажу. Встаю, натягиваю форму и тихонько пробираюсь к ванной. Раковина, вычищенная, но с теми самыми извечными темными подтеками, едва поблескивает в темноте. Наспех умываюсь, хватаю куртку и выбегаю на улицу.

                Морозный воздух сразу забирается за воротник, лижет шею, и я покорно подставляюсь ледяной тишине. Снег сверкает и переливается, на горизонте занимается светло-голубая заря. Скоро небо там сначала пожелтеет, затем начнет алеть – и покажется красное низкое солнце. Опомнившись, резко разворачиваюсь в другую сторону и направляюсь к нужному мне адресу. Отсюда до него минут десять пешком.

                Здание НКДВ во Владикавказе  – грязно-желтое, бежевого оттенка строение – встречает меня какой-то сонной унылостью. Киваю охране на входе на территорию и окидываю взглядом три этажа. Третий меньше остальных и, вроде как, служит офисом начальства. Мой отдел, оперативный, располагается ниже, в левой части. Надеваю на лицо тщательно выученное суровое выражение и открываю дверь.

                Просторный холл встречает меня теплом и привычной сдержанностью, на стенах – фотографии важных персон вокруг Сталина. Это похоже на какое-то поклонение. Позволяю себе усмехнуться на секунду, затем ровным шагом направляюсь в свое отделение. Через минуту-две подтянутся все остальные, и внизу слышен будет только гул голосов.

                Каждое утро стараюсь предугадать, скольких еще мы арестуем и обречем на расстрел. Это не приносит особого удовольствия, но позволяет спокойнее относиться к подобным вещам. Я давно заметил. У любого в оперативном есть свой особенный способ унять кошмары и бессонницу. Честно, у меня совершенно не эффективный. Однажды я присутствовал на расстреле и видел, как бешено сверкают глаза погибающих. Их лица, искаженные гримасами боли и дикого страха, врезаются в память на всю жизнь.

                Этот же страх подгоняет меня не сидеть на месте и исполнять полученные приказы безукоризненно. Я, как лейтенант госбезопасности, не являюсь кем-то очень  мелким, но все-таки есть люди и повыше. Меня это устраивает. Меня все устраивает.

                Проживая в коммуналке, узнаешь много нового о себе и своей службе. Чудом избежал того, чтобы быть выгнанным вдруг сдружившимися соседями. Грозили «ответным Большим Террором». Удалось как-то объясниться, что приговоры выношу не я, а ослушаться не смею. Теперь в доме меня ненавидят тихо. А я в свою очередь не даю поводов для скандала.

                - Товарищ Агапов, приказ от следственного отдела, - грубоватый голос выводит меня из мыслей.

                Я молча принимаю протянутую бумагу и вчитываюсь в содержимое. Как и всегда, списки наших новых жертв, и, как и всегда, их больше, чем я ожидал. Устало тру переносицу пальцами. Почти добрался до отдела. Внутри светло. Меня встречает майор С. с пышными усами и какими-то чересчур добрыми глазами для служащего НКВД. Прекрасный человек, надо сказать. Отдаю ему бумагу и вешаю куртку на крючок в стене.

                 - Выдам тебе несколько человек, - тянет он, бегая глазами по строчкам. – Вернитесь к обеду.

                - Есть, товарищ майор, - говорю на выдохе, приготовившись ждать своих новых подчиненных.

                Это занимает не так много времени. На часах только восемь, а мы уже двигаемся по первому адресу. Все больше светлеет, снег поскрипывает под ногами восьми человек, включая меня. Немного, но и задание небольшое – мне поручили только часть фамилий из списка.

                Что ждет всех этих людей? Это время жутких репрессий, все боятся. Мы тоже боимся. И все ждем, когда придет наш час. Все уверены, что такой будет, слишком это частое – репрессии и в исполнительных органах, и в партии. Творится какая-то каша. Листик с именами дает опору на один день. Окажешься ли завтра среди них? Кто знает.

                Но пока что все в порядке.

                К двенадцати мы арестовали почти всех. Кого-то отнимали от семьи, и вид плачущих матерей уже не трогает сердце. Но чаще родственники боятся показываться, боятся, как бы их тоже не задело. Жмутся по своим квартиркам, не высовываясь. Мудро.

                Многие при виде нас кидаются прочь, но мы более подготовленные, быстрые. Кто-то удивленно вскидывает брови и пытается оправдываться. Наши остаются глухими для их мольб. Некоторые сдаются молча, абсолютно покорно. Некоторые.

                Я уже вижу, как половину их них расстреляют прямо на этапировании. Хоть кто-то сможет перенести все это?

                Обед пресный, но я привык и к такому. В голове – пустота.

                Вечером кидаю скомканное «спасибо» Марусе, девчушке, что выгладила мои вещи. Опрятная она, чистоплотная. Забываюсь беспокойным сном. Утром все так же: служба, список, аресты, обед, аресты, дом. Единственный мой маршрут.

                В воскресенье удается выбраться из этой петли. Задуманный как крепость, город все же красив и люден. Студенты снуют туда-сюда, уставшие, сонные. Продавцы греются в редких магазинчиках. Но мне нельзя окунаться в необычно приятную суету  улиц, и я быстрым шагом иду к остановке, откуда уже отходит трамвай. Подбегаю и едва успеваю заскочить внутрь. Тут тепло от дыхания людей, и я расслабляюсь. Ехать еще не мало.

                Выхожу на давно знакомой остановке. Отсюда пять минут пешком по тихим улицам с частными домами. В любом городе есть эта незаметная, мирная часть, где мечтает жить каждый семьянин. Небольшие домики преимущественно с красными крышами, добрые люди, шум города совсем не слышен. У нас такой частью стала Ростовская улица. Там же и жила моя мать.

                Домик достался нам по случайности как подарок от какого-то родственника. Лет пятнадцать назад мы переехали сюда, перетащив все вещи. А потом я уехал в училище. Чувствую себя неправильно, понимая, что совсем забылся в работе и почти не навещаю мать. В мыслях ее счастливые глаза и ласковые руки.

                Надо заранее найти слова, чтобы унять беспокойство матери. Здоровье у нее неважное, постоянно волноваться совершенно не за чем, наоборот, это только вредит

                «Все в порядке, списки не увеличиваются», - плохо. Мне-то привычно, но ей больно слышать о подобной дикости.

                «Все в порядке, не верь этим слухам с севера, моих друзей никто не репрессирует», - ужасно. Как не позволить ей вспоминать об этой теме?

                Невозможно, на самом деле. Мысли о происходящем пронизывают все, где бы я ни оказался. Подавленность и постоянный страх в глазах людей, с которыми я вижусь. Прохожие смотрят с опаской и натянуто-вежливы. Поначалу было сложно терпеть, теперь уже наплевать.

                Домик со снежным налетом на крыше, кажется, улыбается мне. Ускоряю шаг. Маленький дворик спереди прибран, и ночное белое покрывало искрится на белом свете. Небо затянуто пленкой облаков, оно светло-серое с разводами. Окидываю взглядом окна и незамысловатую дверь за низким заборчиком. Калитка, как обычно, не заперта.

                Мать слышит скрип петель и выходит ко мне. В дверном проеме ее фигурка до жути маленькая, за ее спиной тепло и мягко. Улыбаюсь ей, а она обнимает меня по-родному, бережно. Сколько я не навещал ее?

                Она сделала чай. Чайничек с синими цветами стоит в углу стола, мы молча смотрим друг на друга. Так надо – тихо, нежно и с какой-то тоской. Она знает, что я ненадолго. Пытаюсь отвлечь ее, помогаю убрать со стола, хотя и убирать-то почти нечего. Она много зовет меня по имени, словно старается запомнить этот момент, и мне щиплет глаза. Интересуюсь ее бытом. Говорит, что все хорошо, соседский мальчишка, лет десяти, забегает помочь по дому. На душе тепло от ее голоса, хотя я понимаю, каких усилий ей стоит вот так беспечно говорить о нем. Невольно сам вспоминаю младшего брата, погибшего от тяжелой болезни.

                Она иногда опирается о стены, когда ходит, но я молчу. Знаю, что она скажет, будто мне показалось.

                Когда я ухожу, слезы стоят в ее глазах. Обещаю, что постараюсь прийти на следующей неделе. Про себя горько усмехаюсь: служба не отпустит. Это не одна из тех вещей, про которые запросто можно забыть. Я с трудом подавляю строгость в лице, чтобы матушка не печалилась зря. Все будет хорошо, шепчу я ей, и ухожу. Путь домой запоминается размытым и серо-тоскливым.

                В квартире сухо и тепло. Стягиваю тяжелые сапоги и падаю на кровать. Вспоминаю весь сегодняшний день, перебираю каждую мелочь, чтобы она осталась в голове надолго. Это позволяет мне совсем не потеряться в работе.

                По привычке гадаю, сколько завтра придет будущих арестантов. Я слышал о лагерях, слышал о суровых условиях, но больше ничего не знаю. Хорошо постарались, все пребывают в неведении и боятся. Я, наверное, уже не боюсь. Я – нет, я заслужил, заслужил собственными руками, когда крепко держал чужие запястья в оковах. Мать – вот за кого я боюсь. Если попадусь я, ей придется худо. Хватаюсь за ее образ в мыслях и устало потираю глаза. Нужно быть послушным и тихим.

                Назавтра пропадает старший лейтенант К. Мысли немного путаются, словно я пьян, но я держу себя в руках. Мы дружим с начала моей службы здесь, и он не раз помогал мне. Теперь я отпрашиваюсь у начальства и бегу по знакомым забегаловкам, пытаясь отыскать товарища. Его нигде нет.

                Это один из тех, кто не пропускает ни одного дня, исправно появляется на всех построениях и знаменит своим трудолюбием. В голову лезут нехорошие мысли и я вспоминаю рассказы майора о том, что творится в столице. Там царит полная неразбериха, удержаться на посту невозможно. Удержаться в живых невозможно, на тебя уже есть палач со званием повыше. Нервно сглатываю и выдыхаю, стараясь успокоиться. Возвращаюсь обратно понурый. Никто не задает вопросов.

                Неделю назад пропадали и другие. Позже оказалось – репрессировали.

                Я, наивно полагающий, что ничего не изменится, что ситуация более-менее стабильна, теперь не знал, что делать. Мне велели присоединиться к отряду и делать свою работу. Теперь я больше думал о том, что станет со всеми этими людьми. Где гарантия того, что этому когда-нибудь придет конец?

                В среду еще несколько пропавших. Все молчат, майор как никогда тих и бледен. Такие лица я видел у людей, страшно переживающих за близких. Ему угрожали?

                Я никогда не знал и не задумывался, откуда именно приходят приказы об арестах. Следственный отдел? Тоже крайне молчаливы. Кто-то повыше? Мы все, привыкшие озираться по сторонам в поисках изменников, предателей и заговорщиков, не заметили, как в своей погоне попали в нечто ужасное. Мы все, привыкшие считать каждого десятого  врагом, не заметили, как невинные дрожат перед нами.

                Мы, с нашей военной выдержкой и нюхом на подозрительных, тщательно обыскиваем каждый уголок, в котором бываем. Вне зависимости, где, подсознательно мы оцениваем уровень безопасности и продумываем планы. И без разницы, в руках матери мы или на задании. Это уже как инстинкт.

                В четверг прихожу чуть позже, чем обычно. Кошмары мучали всю ночь, и я смог уснуть лишь под утро. Глаза болят, будто в них песка насыпали. Ко мне подходит младший лейтенант из следственного отдела: зрачки бегают, пальцы немного подрагивают. Спрашиваю, что случилось.

                 - Будь осторожен, - слышу я его шепет-шелест и еще секунд пять пытаюсь понять сказанное.

                Осторожен?

                Забываюсь в работе на день. Меня отстранили от заданий, заметив мое нервозное состояние. Вместо этого перерываю какие-то ненужные бумаги и переговариваюсь с новеньким на охранном посту. Безумно благодарен майору – эта передышка действительно помогает.

                Вечером обдумываю предупреждение. Чья-то плохая шутка? Предчувствие ужасное, словно я вот-вот упаду в бездонную пропасть и уже заношу ногу над обрывом. Мысли опять донимают до глубокой ночи, позже удается кое-как провалиться в беспокойный сон.

                Наутро майор кидает на меня странные взгляды. Пошли какие-то слухи? Но я ничего не делал.

                Разрешили наведать мать и в это воскресенье. В приподнятом настроении добираюсь до ее дома и застываю: дворик неаккуратно замело, даже в нашем теплом краю на несколько дней набралось достаточно снега. Мальчишка, тот самый, о ком говорила матушка, строит печальные глаза с соседского крыльца. Прохожу в дверь, замираю на секунду, будто принюхиваюсь. Все тихо.

                С противоположной комнаты доносится слабый кашель. Мигом оказываюсь там, даже не снимая ботинок. Мать лежит, укрытая одеялом, и не открывает глаз. Сажусь на край постели, здороваюсь.

                 - Сыночек, милый мой… - севшим голосом тянет она, тепло улыбаясь краешками губ – на большее сил не хватает.

                Бегу за лекарствами в ближайшую аптеку, трачу последние деньги, что взял с собой. Ничего, обратно дойду на своих двоих. Матушку лихорадит. Провожу с ней весь день, и она постепенно чувствует себя лучше. Не скрываю своей обеспокоенности. Мать говорил, мол, это простая простуда. Заглаживаю недоверчивость в голосе заботой. Она, кажется, снова плачет. Уговариваю ее лечь спать, а сам собираюсь  уходить. На душе скребутся кошки.

                Занавески на окнах просвечивают и дрожат. Призрачные, трепетные, они взлетают от малейшего сквозняка. Приоткрываю дверь ненамного, чтобы еще больше не простудить мать, и выхожу. На улице ночь. Звезды далекие и мигают холодным светом. Тишина.

                В квартире уже все спят. Немного непривычная картина по вечерам, но уже слишком поздно для брани. Ложусь спать с тяжелыми мыслями.

                Так и не засыпаю.

                Голова болит, и глаза долго не могут сфокусироваться. Тру виски пальцами и вливаю в себя чашку кофе. Я буквально чувствую, как все проблемы, поджидавшие меня, разом свалились мне на плечи. Они не отпустят меня так просто. За раздумьями кидаю взгляд на потрепанный календарь на стене и только сейчас понимаю: завтра приезжает отец. Это должно поднять настроение матери.

                Несколько лет назад его отослали в командировку, я был юн и много ссорился с ним. Потом скучал. Потом забыл. Чувство вины колет под ребрами. Попросить ли мне прощения? Мы не виделись так долго.

                Он был ученым и постоянно пребывал в каком-то своем мире, а я не понимал и сторонился его. Отец занимался медициной, и, так как был достаточно успешен, его берегли и таскали по разным конференциям. Я вздохнул и поплелся на службу. Такое чувство, словно вся моя жизнь перевернулась.

                Пропали еще несколько человек. Кто-то говорил, что видел, как их арестовывали. Кто-то боязливо смотрел исподлобья. Кто-то ходил мрачнее обычного. Я скорее относился к последним.

                Днем следующего дня объяснил ситуацию майору, и тот дал мне отгул до вечера. Поспешил к дому матери. Она, как и тогда, почти не двигалась, предпочитая беречь силы. В дверь постучались. Я, весь на нервах, поспешил открыть. На крыльце стояли двое в форме и со строгими нахмуренными бровями.

                 - Агапов ***, лейтенант? – четко спросил один из них, расправляя плечи.

                 - Он самый, - я невольно поежился, вспоминая себя на службе.

                Словно вижу себя со стороны. Не слишком приятное зрелище. Я вдруг осознал, почему многие фыркают при виде нас, а многие опускают глаза. Мир замер. Я будто в замедленной съемке наблюдал, как мои руки заводят за спину, и слышал яркий на морозе щелчок наручников. Сердце ухнуло и билось внизу живота. Что будет с матерью?

                Что будет с матерью?

                Я вспомнил, как судорожно она цеплялась за мои ладони, когда я принес воды. Как ее зубы периодически стучали о стеклянный край, и как дрожали ее ресницы. Я вспомнил, и мне стало действительно страшно. Я так сильно желал ей безопасности. Я поступил в военное училище, только чтобы защитить ее позже. Оказалось, все зря. Жизнь, построенная мною, рушилась по кускам.

                Я не заметил, как к двоим военным подоспела третья фигура. Явно выше по званию. Он проревел:

                 - Чем вы маетесь? Не того взяли, я вам говорю! – громогласное заявление заставило их недоверчиво переглянуться и быстрыми, нервными движениями стянуть с меня оковы, а потом, ничего не сказав, они удалились. Я только мог смотреть им в спины и недоумевать, а, может, благодарить мифического создателя. Все мы в конце концов приходим к этому, верно?

                С другой стороны дороги стоял отец. Нас разделяла полоса притоптанного снега, и его глаза блестели. Я вернулся в дом. Через минуту зашел и он. Сидя в кухне, я слышал, как они обнимались и тихо плакали, и думал о том, насколько это совпадает с моими ожиданиями. Я всегда представлял нашу встречу шумно-счастливой, радостной. Однако в реальности отец только улыбнулся мне, пожал руку и убежал в комнату. Я мог понять его, действительно мог.

                Поэтому я ушел.

                И еще полночи думал о том, как мне повезло. О том, как злобно смотрели на меня военные. Они были примерно моего возраста, но ощущалось, будто я у их ног. Это заставляло задуматься. Это заставляло пересмотреть многое. Я уснул, впервые за два дня.

                Я стал больше опасаться, ходить ближе к стенам и внимательно осматривать людей. Фигуры в военной форме преследовали меня и во снах.

                Начинали приходить беспокойные вести с Москвы. Ульмер, глубоко уважаемый мной человек, оперативный секретарь ГУГБ НКВД, репрессирован. Почему я так уверен, что именно репрессирован? Посмотрите на старшего лейтенанта К. Посмотрите, что творится на улицах. Вольдемар Августович был для меня лучшим примером, и его карьера действительно заслуживает похвалы.

                Я слышал, что в высших чинах начинается что-то страшное. Они слишком важны и известны, чтобы об этом не знал почти каждый. Все, что происходит, похоже на одну огромную чистку. Гигантский монстр, захвативший все.

                Синяки под моими глазами уже беспокоят майора. Он слишком добр ко мне. Я начинаю подозревать.

                Я поздно прихожу домой и рано ухожу. Не пересекался с соседями уже два дня.

                Весь мир против меня. В аптеке закончилось нужное матери лекарство. Не знаю, как быть. Отец приветлив и добр.

                В отделе все косятся на меня странно. Вижу военные фигуры рядом с домом и в городском транспорте. Они всегда рядом со мной. Я больше не один из них, я потерян.

                Никто из пропавших так и не найден. Я знал. 

                Мать кашляет все больше, я не выдерживаю. Вздрагиваю от любого шороха. Это какое-то помешательство. Отец сказал, к ним в дом ворвались военные, но, не найдя меня, ушли.


                Никто меня больше не увидит. Никто меня больше не услышит. Никто больше не пострадает из-за меня. Я счастливо улыбаюсь.

 

                Висок обжигает жгучей болью.


***

 

 

Агапов ?. ?. служил в НКВД и во время чистки внутри НКВД совершил самоубийство в результате беспокойства за близких.

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.